Юмористический портал Смеххх

Сегодня я – тобой исполненный,
Крикливо-терпкий, неуклюже-сочный,
Заговоренный и замолвленный.
Убей нас, Боже, в час полночный.
Одной загадкою, одной иглою
Устрой наш ветхий, страшный брак.
Покрой уснувших серой мглою,
И легкий сон – смени на мрак.
Венчай вином, оставь нам вечность –
Где голос страсти не кричит,
Где тишь и боль – одна беспечность –
Покуда жизнь не разлучит.
Дрожь, липкий вкус, невеста в синем,
Вновь облачается палач.
Лишь миг – и мы бесследно сгинем,
Оставив позади свой плач.
Но кто мог знать, что так случится,
Что даже в смерти есть изъян –
В земле холодной очутиться,
По одному сносить обман:
Забвенья лист падет нежданно, вдруг,
На серое надгробье типовое:
Желанный гость, последний друг, –
Он молчалив. Устал от воя
мой гордый прах. Совсем промок
покатый край моей могилы.
Я перебрался б, если б мог,
В изящный склеп соседки Милы.
Заброшенный в тиши смертей
В тени бетонного кумира,
Истлевший телом для затей,
Не понявший законов мира,
Я – пепел, пыльї и в том безумие,
Что сохранил и страх, и бред.
Счастливей ты, нагая мумия,
Тебе доступней шум и свет.

(Абстракция).
1. Вначале
Я сидел на кухне и ел раков. Раки были совершенно одинаковые. Красные,
солоноватые и неудобные. Потому что пальцы уставали ломать их хитин. Но я
делал это, потому что раки были достаточно вкусные. Пива не было, потому
что я его не пью, – не было вообще ничего, потому что чай пьют вечером,
кофе утром, а Schweppes Bitter Lemon или Coca-Cola – согласитесь, не для
раков. Поэтому я просто лопал их всухомятку.
Тут кто-то позвонил.
Подозреваю, что вынужден буду дать небольшое отступление. Совсем маленькое.
Так вот, знаете, что самое неприятное в жизни? Самое неприятное – это когда
ты ешь (к примеру) горячий суп, причем, какой-нибудь обязательно трудно
отстирывающийся горячий суп, сидя на кухне спиной к дверям, внезапно тебе
на плечо кладут руку (ну, разумеется, не Фантом Оперы, а кто-нибудь,
решивший зайти к тебе на кухню и заставший тебя за едой), ты страшно
пугаешься, проливаешь ложку (если не тарелку) этого супа себе на, скажем,
ноги, громко ругаешься матом, хватаешь полотенце, чтобы вытереть стол,
бежишь замачивать то, на что тебе капнуто супом, и тут-то кто-нибудь и
звонит в дверь. Причем так, как будто от громкости, пронзительности и
продолжительности звонка зависит его жизнь.
Ну так вот, в этот раз было почти так же. Я был полностью, с головой и
ушами, погружен в свои мысли и, конечно, не ожидал звонка. А он раздался.
Громко и пронзительно. Я вздрогнул, сказал кое-что и уронил рака себе на
колени, естественно, посадив на брюки пятно. Вы скажете: "а нечего раков
есть в брюках!" Правильно. Но я же просто с вами делюсь. Схватив рака, я
побежал к двери. С обычной своей осторожностью, не глядя в глазок, я резко,
эпатажно распахнул дверь. Любите штампы и литературизмы?
Ну, пожалуйста.
На пороге стоял неказистый мужичонка. На голове его была ушанка, сам он был
одет в кожаную куртку стандартного турецкого покроя (если это можно назвать
покроем), длинные шорты, черные носки и кроссовки.
- Здравствуйте, – сказал я. Это не потому, что я такой вежливый печальный
интеллигент (хотя и поэтому тоже), а потому, что я не придумал ничего более
умного.
- Ага, – сказал мужик. – Ну так я войду?
- А, собственно, почему? – несмело возразил я.
- А разве вам еще не сообщили? – спросил он.
- Нет, – сказал я.
- А, – сказал мужик. – Значит, рано. Но войти мне все равно надо.
Тут я вообще совершил (а, точнее, сказал) глупость.
- А, документик, может, какой есть? – пробормотал я.
- Есть! – вскричал мужчина и показал мне документ.
В общем-то, это была обычная корочка, на которой крупными буквами было
написано: "Пропуск". Внутри была фотография человека, совершенно не
похожего на незнакомца, и все. Больше ничего не было. Куда пропуск, чей
пропуск, когда выдан.. Видимо, это был универсальный пропуск.
- Послушайте, – сказал я, начиная казаться занудным самому себе. – Ну не
могу же я просто так вас пропустить.
- А за деньги? – прищурив глаз, спросил мужик.
- За какие деньги? – оторопело спросил я.
- За доллары, – сказал мужик. – За зеленые доллары с изображением
американских президентов.
- Нет, – твердо сказал я. – Почему вам так надо попасть ко мне домой? И
вообще, это все достаточно глупо. Уходите.
Так сказал я и закрыл дверь.
Пошел на кухню и доел раков. Вымыл посуду (точнее, тарелку). И подумал,
что, может быть, я пропустил первое и последнее в своей
жизни приключение.
2. Поехали.
И мне стало так жалко этого приключения, что я (руководствуясь какой-то
странной мыслью) подошел к двери и открыл ее. Видимо, думая, что мужик еще
там. И я не обманулся.
- Доел? – спросил он.
- Доел, – сказал я.
- Ага, то-то, – сказал мужик, – нет, чтобы предложить. Да, ладно, Бог тебе
судья.
Я решил играть по его правилам.
- Ладно, – сказал я решительно, – разводить тут. Когда приедут?
Мужик выпростал руку из кармана. В руке зажаты были часы на цепочке, очень
старомодного вида.
- Да вот с минуты на минуту, – ответил он. – Ладно, я зайду?
- Да заходи, – пожал плечами я.
Мужик, не снимая кроссовок, ушанки и куртки, прошел в комнату, где телефон
был на видном месте, снял трубку и набрал номер.
- Алло, – сказал он, – Александра попросите.
- Да, – ответил он после паузы, – да, это по поводу рыбалки.
- А, Саш, – сказал он с каким-то полувздохом, – ну, я на месте. Ребята
едут? Хорошо, я сейчас ему скажу. Да, там Вале скажи, чтобы не нервничала,
я куплю сыра, колбасы, короче, все, что она просила. Ну давай. Ага. Ну
давай. Ну пока. Да, что? Да я же сказал, все нормально. Валь, да все в
поряде. Ага, целую. Пока. Он повернулся ко мне.
- Ну чего, – сказал он, – пацаны уже едут, сейчас разберемся.
- Куда едут? – спросил я, решив не удивляться ничему.
- К тебе.
- Да нет, я не могу сегодня, – ответил я, – а вам разве Сема не передал?
- А Сема же болеет! – сказал мужик. – Фигли ты ему-то звонил, когда мог мне?
- Да мне сподручнее Семе, – сказал я.
- Блин, – посетовал мужик, – ребят отворачивать придется? А ты точно не
можешь?
- Да не, никак, – сказал я.
- Ну ладно, – вдруг как-то порывисто спохватился мужик, – до свидания.
Он пробежал мимо меня в морозную ночь.
И тут позвонил телефон.
Вздрогнув, я подбежал к нему и схватил трубку. Послышалось долгое шипение,
а потом кто-то, видимо, очень издалека, каким-то задушенным голосом
проговорил:
"Алло, это вы?"
- Да, – ответил я.
- А Хаким у вас уже был? – спросил голос.
При всем моем самообладании я не смог удержаться от вопроса:
- Какой Хаким?
- Ну, – охотно пояснил задушенный голос, – такой невысокий, плюгавенький,
откровенно говоря, приглуповатый, лысенький, нерасторопный и неуклюжий
мужичонка, у него еще постоянно с собой часы его прадеда, кстати, вы
знаете, кто был его прадедом? Нет? Вышинский, да, да, тот самый Вышинский,
коммунистический палач, – голос на минуту остановился, как будто давая себе
передышку, а потом снова заговорил. – А вы сами-то кто будете?
У меня к этому времени накопилось уже много вопросов, как-то: почему, если
голос не знает, кто я, он тем не менее спокойно и уверенно звонит по моему
телефону, почему правнука Вышинского должны звать Хаким, и что вообще
происходит. Но, вспомнив, что, если единожды ты взялся за гуж, не надо
жаловаться на его размер, я решил не задавать ни одного из мучивших меня
вопросов, а попытаться подыграть.
- А, Сема, это ты, да? – почти уверенно сказал я.
- Да, – сказал голос, – это я, Сеня.
Какой к чертям Сеня, подумал я.
- Сенечка! – типа, обрадовался я. – Ну как дела, дорогой? Говорят, ты
приболел?
- А почему вы ко мне обращаетесь так, как будто я мужчина? – спросил голос
возмущенно.
- Сенечка – это женское имя. Было, есть и будет. И ничего я не приболела,
просто на работу не пришла, и все.
- А где ты работаешь, э-э-эээ, Сеня? – спросил я.
- Да ты что, Лева, с ума сошел? – спросил голос. – Мы же с тобой работаем в
одной конторе!
Ага. Я, оказывается, в придачу ко всему еще и Лева. Интересно. Хотя,
вообще-то, не очень.
- Тогда, я боюсь, вы ошиблись номером, – сказал я вежливо.
- Ну да, конечно, я ошиблась, сейчас, – сказал голос таким тоном, как будто
само предположение возможности такой ошибки было равносильно осквернению
святыни. – Я никогда не ошибаюсь! У меня пятьдесят шесть? нет, пять подруг,
и я помню телефоны их всех, то-то, молодой человек, и не вам мне говорить,
что я? – голос начал переходить в тихое брюзжание, пока не затих. Потом на
другом конце провода положили трубку.
Не знаю, почему, но меня все это одновременно интриговало и
настораживало. Что-то было не так. Я оделся и подошел к двери. Раки,
конечно, хорошая штука, но хлеба в доме не было, и не мешало бы его купить.
Я открыл дверь. На пороге стоял Хаким. Только теперь он вырос сантиметров,
как минимум, на тридцать, и поэтому стал выше меня. И – я не ошибся? – на
голове его были рога.
- Ээээ, – пробормотал я и отступил назад.
- Что эээ? – вполне дружелюбно произнес Хаким.
- Да так это, ведь, – сказал я.
- Да ты что, шуток не понимаешь? – сказал Хаким, снимая сапоги на
двадцатисантиметровой шпильке и накладные бумажные рога. – Ну, ты что? Ведь
Новый Год скоро.
- Какой, к чертовой матери, Новый Год? – заорал я. – Какой новый год, если
вчера было двадцать пятое июня?
- Мало ли, что было вчера, – сказал Хаким спокойно. Он подошел поближе,
улыбаясь. Мне стало страшно.
- Не подходи ко мне, – закричал я так громко, как только мог. И вдруг, по
мере того, как я на него орал, Хаким стал отгибаться назад, как лист фанеры
на сильном ветру, и отгибался до тех пор, пока не упал. Я подошел и
посмотрел на него.
Хаким был двухмерным. Он был нарисован на большом куске плотной бумаги.
Причем нарисован далеко не лучшим образом.
Я взвыл и бросился прочь из своего дома, думая: "Вот идиот чертов, хотел
приключений? Так получай!", открывая на ходу дверь, туша свет. И вовремя
остановился. Потому что пола не было, и дома, судя по всему, тоже не было,
а за порогом моим был обрыв высотой где-то в метр. Внизу, прямо под этой
импровизированной стеной, не давая мне спокойно спрыгнуть, сидела бабка в
дождевике. Видимо, шум, производимый мной, привлек ее внимание, она
повернула ко мне свое сморщенное лицо и просипела:
- Сынок, не хочешь редисочки?..
3. Антверпен.

Существ рвало. Легко и не горько. Обласканные горла и носоглотки
перестроились в режим санкционированного сострадания. Рвало бордовыми
лепестками и пыльцой, водой повышенной плотности, остатками губ. Сотрясало
в великолепном инсайте самоотдачи. Пахло электричеством, оранжевыми духами,
сальными волосами. Рвало пряностями, буднями Индии, тяжелым сном, лазурным
семенем, ритуальной кровью. Рвало отчаянно. По-доброму булькало. Дети
трогали руками переливающиеся пузыри и потом не болели. Ночью рельефная
жижа люминесцировала. Можно было тайком пробраться в места ее скоплений и
натереть себе веки, соски и лобок теплым невиданным месивом. А потом всю
ночь претерпевать волнующие эманации. Привыкнуть к наслаждению, лететь
сквозь простыню, под землю, к предкам в тартарары.
Старики прилипали к стенам со стаканами и слушали милую песнь преодоления
тошноты и торжества чистого потока. Глаза их облегченно мигали во время
пауз и таращились, когда песнь переливалась в балладу. Рвотные звуки
сопровождали чудеса. В разгар ночи ритм заметно стихал. Убаюкивающие
мелодии стекали с белых сгустков воздуха. Медленно, ложью, стихотворным
размером. Посыпались стаканы. Старики упорно засыпали на осколках.
Утром сонные дети с капризной вялостью тянули из липкости луж мерно
умирающих существ. За хвосты. Хвосты слабели во время рвотного цикла и
часто не выдерживали – рвались у основания. "Папа! Побрей хвост!" Папа
брил. Получался шикарный холодный червяк. Иногда гусеница.
Поостывшие смеси рвотного сока, горя и воздуха соскребали ножиками.
Полученным веществом обрабатывали порезы, а также заливали в носовую
полость, отчего лицо приобретало симметричность.
Истощенные трупики представляли собой почти лишь шкурку. Она горела без
запаха. Фиолетовые слипшиеся вихры сначала пушились, потом плавились. Прах

В дупле старого дуба свила себе гнездо кукушка. Кроме нее больше некому
теперь растить ее птенцов. Но, видимо, и им остались считанные дни, а этот
дуб — последнее живое дерево на Земле.
По абсолютно пустой автомагистрали с огромной скоростью несется шикарный
белый Мерседес. Некому утихомирить лихого водителя. Машина тормозит у
придорожного магазина, из нее выходит красивый мужчина в безупречном
костюме и заходит в пустой магазин, берет с полки бутылку минеральной воды.
Мужчина возвращается к машине, открывает дверь и протягивает воду женщине,
сидящей на заднем сидении. Эти мужчина и женщина – единственные люди на
мертвой планете.
Живот женщины заметно увеличен. Женщина жадно пьет воду. Жарко. Несмотря на
то, что уже середина ноября, на улице стоит 30-ти градусная жара.
Они несутся дальше мимо небоскребов с многочисленными офисами, магазинами,
квартирами, где давно уже никто не работает и не живет.
- Ты знаешь, милый, я хочу, чтобы у нас было двое детей, два мальчика, и я
уже придумала имя нашему первенцу.
- Какое же, Ева?
- Каин.

01.12.98 Сегодня разбила свою Пудреницу и сердце Колпакову.
Забавные мужчины: влюбляется, начинает нести несезонную чепуху, от него
начинает нести сексуальным, по его мнению, одеколоном… ну, хорошо,
приятно, гормоны плещутся… полунамеки, недомолвки, томный взгляд, долгий
вздох… Потом решается на серьезный шаг – "есть два билета…" А почему не
три? Или не один? Эх, заложники кухонного воспитания мам и бабушек. Я ему
объясняю – с младенчества не люблю театр, после "Синей птицы", понимаешь
ли, отвращение к сорокалетним теткам на сцене в мальчиковых костюмах. Да,
комплекс… с тех пор любая женщина на дощатом подиуме для меня
потенциальная травести… Предпочитаю хоровое пение… мужское…
Да, жаль…
Черт… Пудреница… Удивительная вещь! Мне ее купил отец, на окончание
школы, 10 лет назад, в комиссионке (тогда еще комиссионные магазины были –
"комки" со всяким кооперативным тряпьем, а эта еще из прошлых времен,
настоящая КОМИССИОНКА) в Симферополе, зимой, на каникулах… Старая, но все
значки снизу подтерты (может быть, ворованная?)… Нам сказали, что
примерно начала века… Довольно дорогая, серебряная, очень плоская,
круглая, стилизована под пуговицу – четыре дырочки (ну, не сплошные,
конечно) сверху… Удачный размер лежанки для пудры – подходила
ланкомовская… И зеркало…
Я знаю, что зеркало от времени, вообще-то, мутнеет, появляются черные
разводы… Но это было особенным… Оно оставалось чистым… ну, как
слеза!… То ли русский язык беден, то ли его запас у меня?… Слеза…
Вообще-то, слеза может быть и мутной, если это слеза… ну, скажем,
накрашенной травести! Оно было КРИСТАЛЬНО чистым!… Кристально чистая
совесть чекиста… Вот подлое ассоциативное мышление!… Оно было
ЗЕРКАЛЬНЫМ! Оно было настоящим женским Зеркалом: в течение десяти лет у
меня не появилось ни одной морщины!
Я посчитала: каждый день я смотрелась в него раз семь, ну, в среднем, по 20
секунд… Пусть 2.5 минуты в день. 15 часов в год… 6.5 дней за 10 лет на
расстоянии 5 сантиметров от носа! Так БЛИЗКО и ДОЛГО меня никто не знал!
Несчастный Колпаков! Все из-за него! По установившейся привычке перед
встречей с ним в курилке проверяла состояние носа… спешила, видите ли…
зачем? Чтобы выслушать его откровения о том, КАК он любит театр???…
Пудреница выскользнула у меня из рук и… – как в футболе при повторах гола
- картинка разъехалась, звук пропал, время стало ненастоящим, тягучим как
жуткая конфета "Му-Му", – моя чудесная пудреница дотронулась до края
стола… раскрылась… отделились друг от друга крышка с зеркалом и нижняя
часть… и все это опустилось на пол … Когда появился звук, я обнаружила
себя сидящей на корточках над месивом из кусков пудры персикового цвета,
погнувшихся серебряных кругов и… нескольких зеркальных осколков, в каждом
из которых отражалась я… двадцати шести лет от роду… Говорят плохая
примета – разбить зеркало, да еще и отразиться в осколках… Враки… Ну,
на самом деле, итог разбитого зеркала – лишь разбитые чувства Колпакова…
Хотя… не до конца разбитые… Он довольно славный… И знакомы мы с ним
полгода, видимся почти каждый день: час – в обед, несколько перекуров,
сорок минут в метро… Довольно много… Он все-таки прав, пора сокращать
дистанцию… сантиметров до пяти от носа…"